Нет, не сумел он пока ощутить себя там, в тюрьме, профессионально. Есть, видно, что-то особенное в ее атмосфере, в этой отрешенности от мира за холодными, непроглядными стенами, и оно гнетет даже свободного человека, знающего, что он беспрепятственно выйдет отсюда через час-другой.

А как же Вознесенский? Он вот умеет отвлечься от прочего и взять у тюрьмы то, что она действительно может дать, — тишину и сосредоточенность, которых и в помине нет в сутолоке райотдела. Ну да что Вознесенский — на то он и ас. Вознесенский вообще, как говорится, вне конкуренции.

На дверях комнаты чернели две таблички, и на второй значилось: «Ст. следователь Чугунов», но Чугунов был, с точки зрения Стрепетова, не в счет, а на самом деле в кабинете безраздельно царил блестящий человек и несравненный следователь Олег Константинович Вознесенский. Стрепетов толкнул дверь.

— Входи, Алексей, входи, — рассеянно сказал Вознесенский. — Я скоро освобожусь.

Перед ним по другую сторону чистого, прибранного, как всегда, стола сидел невысокий человек в жеваном костюме.

— Так как же, Степан Петрович? — протяжно спрашивал Вознесенский, с грустной укоризной разглядывая мясистый нос Степана Петровича, отчетливо розовеющий меж бледных щек. — Может быть, припомните все-таки... А?

— То есть никакого понятия даже не имею, о чем вы спрашиваете, — скороговорочкой отвечал тот, уводя глаза.

«Мелкая сошка», — определил Стрепетов и от нечего делать обернулся к Чугунову. Чугунов предавался любимейшему своему занятию — подшивал дела. Толстые пальцы его с непринужденной легкостью подбирали один к другому листки разной формы и размера: справки, коряво заполненные стопки бланков, машинописные копии каких-то документов на тонко шелестевшей папиросной бумаге, письма, заявления...