Когда все оказывалось сложенным точно уголок в уголок, Чугунов вооружался сапожным шилом и с алчным покряхтыванием несколько раз протыкал всю пачку насквозь. Теперь можно было шить: на сцену являлась здоровенная игла с вощеной суровой ниткой. И глядя, как сосредоточенно и сноровисто орудует он неповоротливыми с виду руками, превращая пухлую кипу листов в новенькое «Дело №...», Стрепетов неожиданно для себя подумал, что ему не так-то легко будет научиться превращать протоколы допросов, очных ставок — словом, все муки и достижения своего следственного мастерства — вот в такие крепкие, тугие, увесистые тома.

— Алексей!

— Да, Олег Константинович?

— Иди сюда. Спички есть?

Протягивая коробок, Стрепетов встретил требовательный взгляд Вознесенского и, подчиняясь ему, сел.

— Правильно, подвигайся поближе. Мы со Степаном Петровичем только запишем ответ на последний вопрос, и все, и расстанемся. Согласны, Степан Петрович?

Тот не ответил и только сглотнул слюну, двинув кадыком. Он, разумеется, был согласен.

— А вопрос будет вот какой... — веско начал Вознесенский. — Хотя нет, сначала распишитесь за прежние показания.

— Да ведь я ничего и не показывал.

— Как же не показывали? Вы, Степан Петрович, только что говорили мне, что никого и ничего не знаете, что никто к вам не приходил, что о краже товаров со склада вы слышите в первый раз и так далее, и тому подобное. Вот за все это и распишитесь. — Вознесенский энергично подвинул к краю стола протокол допроса.

Степан Петрович подался немного назад и снова дернул кадыком. Его грызли сомнения.

— А... вопрос-то какой?

— Нет уж, сначала распишитесь.

Вознесенский говорил с особой, значительной интонацией, не сулившей упрямому мужичонке ничего утешительного. «Сейчас он его одним хлопком, — с презрительным сожалением думал Стрепетов. — Нашел тоже, голубчик,с кем хитрить!»

— Вы спрашивайте все, чего надо, а тогда сразу... — маялся мужичонка. — Зачем отдельно-то?