— Военнообязанная?

— Нет.

— Состав семьи?

— Одинокая.

«Одинокая, — пишет Стрепетов, ставит запятую и продолжает: — Один ребенок — дочь, находится в настоящее время...»

— Ребенок сейчас у кого?

— А вам какое дело?

Стрепетов озадаченно, приподнимает голову. Что-то в Антипиной обозначилось злое и твердое.

— Полагается записать.

— А я на эту тему говорить не желаю! Это к делу не относится.

«Может, действительно лезу куда не следует?.. А она осмелела. Неужели чувствует, что это мой первый допрос? А к ребенку-то я еще вернусь...»

— Ладно, как хотите. Пошли дальше.

Допрос идет своим чередом. Стрепетов спрашивает, Антипина отвечает. Она признает правдивость свидетельских показаний, но обвинение в мошенничестве отвергает, повторяя, что собиралась когда-нибудь вернуть все свои долги.

— И пальто, и платья, которые вы продали?

— Можно новые купить!

«Ну, не признаешь — не надо. Доказательств и так достаточно».

Стрепетов проглядывает напоследок протокол, натыкается на недописанную фразу в анкетной части. Нет, так дело не пойдет. Ведь суд должен будет, вынося приговор, определить и судьбу ребенка — Антипина-то живет одна, а то, что сейчас не меньше года, а то и полтора схлопочет — ясно как день.

— И все-таки, скажите, где ребенок?

— А пошел ты!.. — взрывается Антипина.

Стрепетов молча протягивает ей протокол, Антипина его подписывает, и Стрепетов нажимает кнопку звонка, вызывая разводящего.

— Проводите даму обратно.

И вот он уже идет по двору, предчувствуя радость освобождения. Что ни говори — тюрьма. Старшина в конце коридора снова впивается глазами в его удостоверение, второй старшина возвращает ему пистолет, и, ощущая в кармане холодную тяжесть, Стрепетов шагает наружу. «Эх, скучно тебе, наверно, сидеть в своей мышеловке меж двух гладких железных дверей!» — думает он о старшине, сливаясь с потоком прохожих и с удовольствием слушая шелест и погромыхивание машин, спускающихся к набережной.