— Не понимаю, Олег Константинович, зачем ей скрывать? Не съем же я ее младенца.

— Всякие могут быть соображения, — пожал плечами Вознесенский.

— Дело житейское, — снова вмешался непрошеный Чугунов. — Ей два года сидеть, вот и не хочет, чтобы малец замаранный рос. Сунула куда подальше — авось не узнает, что мать заключенная.

— Да не малец у нее, а дочка, — с досадой сказал Стрепетов.

— Ну, дочка. Какая разница?

В дверь осторожно просунулась голова кладовщика.

— Извиняюсь... Бумажки бы еще.

— Не помещается? — ласково удивился Вознесенский. — Сейчас. — И заспешил с чистыми бланками в руке.

«До чего же талантлив, черт! — с восхищением проводил его глазами Стрепетов. — Раскрыть за считанные часы кражу без всяких улик — такой орешек не по зубам не только Чугунову, но и многим другим... А уж обо мне... учиться, брат, надо. Да, учиться... Ну ладно. Завтра с утра будем разыскивать младенца».

Хорошо бы просто так: «Скажите, где дочка Антипиной? И я уйду, больше мне от вас ровным счетом ничего не надо!»

Но просто так нельзя. Есть непререкаемое правило для любого, самого незначительного допроса: сначала предложить человеку самому, без всяких подсказок сообщить все, что ему известно по делу. И хотя рассказ такой никогда не будет полным, хотя в нем не хватит чего-то важного, и будет масса ненужностей, и придется вносить уточнения целой серией прямых и косвенных вопросов, но среди свободно изливающихся ненужностей может затесаться вдруг деталь, бросающая нежданный свет на обстоятельства, о которых следователю не пришло бы в голову спросить самому. Так учит криминалистика. Поэтому:

— Расскажите, пожалуйста, все, что вам известно, по делу Антипиной Антонины Ивановны.

— Мне известно, что она арестована. Больше ничего.

«Совсем ничего? Столько лет в одной квартире!..»

— А за что Антипина арестована, слышали?