— Раз все просят — быть посему! Возьмем новый бланк. Напротив пустая комната, садитесь и пишите все сами. Начать,советую так: «Желая чистосердечным признанием хотя бы частично загладить свою вину, я по собственному желанию даю следующие показания о преступной деятельности моей и моих соучастников».

— ...моей и моих соучастников, — беззвучно повторил Степан Петрович и, шаркая, ушел за дверь.

— А ты, Алешка, толково подыграл... — сказал Вознесенский, довольный своей удачей. Но, приглядевшись к Стрепетову, остановился. — Погодите, да он ничего не понял. Ну и ну!... Значит, ты подал голос за этого хлюпика просто по доброте сердечной?

— Уж очень жалкий... до противности.

— Так-так... — протянул Вознесенский и начал улыбаться.

Он умел и походя небрежно усмехнуться, и смеялся часто сочным, хорошо поставленным баритоном, но когда начинал улыбаться по-своему, «по-вознесенски», происходило нечто совсем особое. Прежде всего локти ставились рядышком на стол, а пальцы переплетались, сообщая конструкции прочность. На этот пьедестал картинно опускался пухлый, слегка раздвоенный подбородок. Потом брови ползли вверх, иронически переламываясь посередине и прочерчивая лоб складкой, напоминающей эмблему Художественного театра. Потом серые глаза темнели и щурились. Наконец вздрагивали и медленно расходились уголки губ, отчего на гладко выбритых щеках начинали играть лукавые женственные ямочки. Улыбка получалась подчеркнутой, актерски выразительной и, помедлив, сходила с лица еще неторопливей, чем возникала. И несмотря на некоторую свою состроенность, она нравилась Стрепетову, как нравилось все, что говорил и делал Вознесенский.

Отулыбавшись, он уселся поудобней.

— Слушай. Тебе будет полезно. Сводки за месяц мы сдаем к первому, и по ним наверху выводят процент нераскрытых дел. Если происшествие третьего, пятого, даже пятнадцатого, есть время покопаться.